Speaker A
Это Кристин Энмарк. Утром 23 августа 1973 года она вышла из своего дома, чтобы поехать на работу в Стокгольм.
Разбор мифа стокгольмского синдрома на примере реального захвата заложников в Стокгольме 1973 года и его психологических аспектов.
Key Takeaways
- Стокгольмский синдром — это не универсальное объяснение поведения заложников, а упрощённый миф.
- Поведение заложников объясняется скорее рациональными механизмами выживания и страхом перед полицией.
- Термин возник из журналистского и общественного интереса, а не из глубоких научных исследований.
- Важна осторожность в применении синдрома к жертвам домашнего насилия, чтобы не патологизировать их.
- Понимание травматической привязанности помогает лучше поддерживать жертв и предотвращать повторные травмы.
What the video covers
- История захвата заложников в банке на площади Нормальму в Стокгольме в 1973 году.
- Поведение заложников, проявлявших дружелюбие к бандитам и отказавшихся выходить первыми.
- Появление термина «стокгольмский синдром» благодаря полицейскому психиатру Нильсу Байроту.
- Критика и возражения против концепции стокгольмского синдрома, основанные на хронологии и отсутствии прямого общения с заложниками.
- Причины, по которым заложники боялись полиции больше, чем бандитов, и проявление заботы со стороны преступников.
- Разговор Кристин Энмарк с премьер-министром Улофом Пальме, раскрывающий психологическое состояние заложников.
- Рассмотрение феномена в контексте домашнего насилия и травматической привязанности.
- Обзор исследований ФБР и психологических шкал, связанных с поведением жертв насилия.
- Критика патологизации жертв через термин стокгольмский синдром и важность рационального понимания их поведения.
- Обсуждение способов минимизации вреда и предотвращения повторных травм.
Chapters
- 00:00Введение и история захвата заложников
- 02:16Поведение заложников и переговоры с полицией
- 04:41Критика концепции стокгольмского синдрома
- 07:05Разговор Кристин Энмарк с премьер-министром
- 09:20Последствия и судебные решения
- 11:19Роль СМИ и общественная реакция
- 15:26Исследования ФБР и психологические аспекты
- 19:33Стокгольмский синдром и домашнее насилие
- 19:54Психологические шкалы и травматическая привязанность
- 22:01Заключение и рекомендации
Full Transcript — Download SRT & Markdown
Speaker A
Тогда ей было всего 23 года. Конечно, она не знала, чем уже совсем скоро обернётся её работа. И уж точно она не предполагала, что станет частью самого большого и, пожалуй, самого вредного психологического мифа нашего времени.
Speaker A
Кристина работала в банке, расположенном на площади Нормальму. Это важно, я потом объясню, почему. Вскоре после открытия туда зашёл человек с пышной такой шевелюрой в солнцезащитных очках и с шикарными усами. Он выстрелил из пистолета-пулемёта в потолок и закричал, как в американских фильмах: "Вечеринка
Speaker A
только началась, это ограбление". Дальше всё продолжилось так же, как в фильмах. Люди закричали, кто-то бросился наутёк, кто-то забился за мебель, под лавки, под стойки, где работали сотрудники и так далее. Кто-то бросился в хранилище в подвале, завязалась даже небольшая
Speaker A
перестрелка с полицией. В общем, в итоге у бандита осталось три женщины в заложниках. Кристин Энмарк, Бригита Лундблад и Элизабет Олдгрен. Бандита звали Ян Эрик Олсон. Он был неоднократно судим и, пожалуй, хорошо понимал, что он делает. Он начал вести переговоры с
Speaker A
полицией и почти сразу попросил прислать к нему сообщника. Это был двадцатишестилетний Кларк Улавсон. Можно говорить Олафсон, но можно говорить и Улавсон. Чтобы было легче различать, я буду говорить Улавсон. Они когда-то с Олсоном сидели вместе, и вот Олсон решил, что Улавсон
Speaker A
будет неплохо ему помогать. Кстати, именно Кларк обнаружил четвёртого заложника, сотрудника банка по имени Свен Севстрём. Требования у бандитов, как всегда, были очень простые: деньги и транспорт — это не новость, это никого не удивило. Но вот что удивило полицейских,
Speaker A
так это поведение заложников. Эти четыре человека, ну вот точно не были в сговоре с захватчиками. Однако они вели себя с ними спокойно и где-то даже дружелюбно.
Speaker A
Так было на протяжении всех этих шести дней, пока шли утомительные переговоры. Полиция как-то пыталась достать бандитов, когда в конце концов в хранилище, где все они укрывались, пустили летучий газ, и двери из этого хранилища были открыты, заложники отказывались выходить первыми. Они
Speaker A
требовали, чтобы сначала вышли бандиты, а уже за ними выходили бы заложники. Почему так? Потому что если бандиты идут первыми, в них точно не будут стрелять.
Speaker A
Полицейские будут бояться попасть в заложников, которые идут за бандитами. Когда всё закончилось и было уже понятно, что всё, никто никого стрелять не будет, тогда заложники обнялись с бандитами. Женщины расцеловали их в щёки, а Свен пожал каждому руку.
Speaker A
Полицейские от такой картины знатно присели, и не только они одни. Это был первый случай в истории шведского радио и телевидения, когда очень много материала выходило прямо в прямом эфире, чуть ли не круглосуточно.
Speaker A
И вся Швеция это видела. И все обалдели, и всем нужно было объяснение. Его дал полицейский-психиатр Нильс Байрот. Он участвовал в операции как полицейский психиатр. Присутствовал там, видел многое. И на одном из телеэфиров он сказал: "Ну, это синдром площади
Speaker A
Нормальм. Вот где пригодилось название". Он сказал, что так бывает. Если захватчик и жертва вместе проводят много времени, то у жертвы по отношению к захватчику вырабатывается что-то вроде идентификации. То есть он идентифицирует себя или она с захватчиком, поэтому начинает по-другому смотреть на мотивы
Speaker A
захватчика, испытывать некую симпатию к нему и всё такое. Ведь от того, как захватчик относится к жертве, зависит жизнь жертвы. Значит, нужно выработать в себе искреннюю симпатию к захватчику.
Speaker A
Подчеркну, это было сказано просто в телеэфире, просто чтобы ответить на вопрос журналиста. Но термин пошёл в народ. Однако для международного проката площадь Нормальм показалась трудноватой, поэтому заменили просто на стокгольмский синдром. И почти тут же против всей этой концепции начали возражать.
Speaker A
Возражение первое. Вообще-то с момента захвата и до того момента, как полицейские впервые увидели взаимодействие заложников и бандитов, прошло не так уж много времени. Это случилось примерно через 36 часов после захвата. Захват произошёл в четверг, а это случилось в пятницу. Дело было так.
Speaker A
Комиссар полиции Курт Линдрот, который возглавлял всю эту операцию, потребовал показать ему заложников. Он хотел убедиться, что они все живы, в добром здравии и так далее. Заложников ему привёл Кларк, второй бандит. И заложники вели себя с Кларком как-то очень, ну,
Speaker A
дружелюбно. А по отношению к комиссару полиции как-то очень угрюмо и настороженно. Полицейского это очень удивило, но нам интересно именно это. На момент, когда Кларк привёл заложников, он пребывал с ними часов 15-16, ну, вряд ли больше, потому что это случилось
Speaker A
через 36 часов после захвата приблизительно. Его привезли туда, на это место, где-то через 10 часов после захвата, может быть, через 15. Ну, то есть, ну, где-то там, ну, 20 часов он с ними провёлся. Согласен. Немало. Немало.
Speaker A
Даже если это было 22 часа, это всё равно немало. Однако это как-то не тянет на длительный срок. А они уже относились к нему достаточно дружелюбно. Возражение второе. На момент озвучивания своего объяснения такому странному поведению заложников, Нильс Бейрот не общался ни с
Speaker A
одним из них напрямую в безопасной обстановке. Кристин Энмарк ему потом отдельно выговаривала это всё. Я сказать, можно было как-то сначала с нами поговорить, а потом уже высказывать какие-либо предположения. Но Бейероту нужно было что-то ответить на вопрос журналистов. Он не придумал ничего
Speaker A
лучше, как сказать: "Ну вот дело было так". Он выкрутился, но с большими и печальными последствиями. Об этих последствиях я расскажу позже. А пока нам нужно разобраться. А как так получилось, что заложники прониклись такой дружелюбной симпатии к своим захватчикам, что у тех не было оружия?
Speaker A
Было. Они не удерживали заложников. Удерживали, но почему-то действительно заложники проявляли к ним некоторую симпатию. В чём дело? Думаю, ответ вы услышите сами. Это цитата из разговора Кристин Энмарк с Улофом Пальме, премьер-министром Швеции на тот момент.
Speaker A
Да, она разговаривала по телефону с премьер-министром. Запись этого разговора до сих пор доступна. Ссылка, естественно, лежит в описании. Вы можете послушать. Это почти 40 минут, даже чуть больше, разговора мужчины и женщины на шведском языке. Я не очень понимаю шведский язык, но все
Speaker A
говорят, что это реально такой разговор. И в ходе этого разговора, ближе к финалу, Кристина сказала буквально следующее: "Мне кажется, вы сидите там и играете в шашки с нашими жизнями. Я полностью доверяю Кларку и грабителю. Я не в отчаянии. Они ничего нам не
Speaker A
сделали". Напротив, они были очень милы. Но, знаете, Улов, я боюсь, что полиция нападёт на нас, и мы погибнем. Вот и ответ. Бандиты вели себя с заложниками аккуратно, а полицию заложники почему-то боялись.
Speaker A
Почему так произошло? Ну, я не нашёл ответа на этот вопрос напрямую. Возможно, дело в том, что тогда в Швеции проходила какая-то реформа, связанная с тюрьмами. И, может быть, полицейские были ей недовольны, а может и нет. Но в любом случае как-то так вышло, что
Speaker A
заложники действительно боялись полицейских больше, чем бандитов. Это не значит, что полицейские вели себя как-то плохо. Нет, всё, что я нашёл про действия полиции в целом, было достаточно аккуратным. За несколькими деталями, о которых я расскажу чуть позже. То есть
Speaker A
нельзя сказать, что полицейские там обзывали заложников, ещё что-то. Нет, но заложники их боялись, а бандитов они боялись меньше. Это не просто так. Дело в том, что бандиты действительно проявляли некоторую заботу о заложниках.
Speaker A
Например, когда у одной из девушек начались месячные, бандиты начали вести переговоры только об этом. То есть они сузили все свои требования, только транспорт, деньги, всё это давайте уберём. Дайте нам гигиенические принадлежности, которые нужны, соответственно, девушке. И пока они не
Speaker A
получили их, естественно, там какая-то передача происходила, они вообще ничего больше не обсуждали. Добрее всего себя вёл Кларк. Это даже привело к появлению в Швеции идеи, что...
Speaker A
как всё закончилось, Кларк получил приговор суда за участие вот в этом всём. Это называлось банковской драмой в Швеции. Однако апелляционный суд отменил приговор за участие в банковской драме".
Speaker A
То есть за это Кларк не понёс никакой ответственности. Тем не менее, Ян Эрик Олсон тоже вёл себя, в общем, достаточно аккуратно. Например, в субботу, это был уже третий день, ближе к вечеру, он не знал, будет у них еда или не будет. И
Speaker A
никто не знал, потому что какая-то там у полицейских была с этим проволочка. И бандит достал три груши, которые он заначал с прошлого приёма пищи, разрезал их аккуратно и раздал каждому, то есть четырём заложникам и двум бандитам, разделив более-менее справедливо,
Speaker A
насколько это вообще возможно справедливо делить с грушами. Он вообще был своеобразным преступником. Однажды он обносил дом, и хозяева вернулись, застав его за этим делом. Люди были пожилые. Мужчина упал в обморок. Не бандит, а хозяин дома. Жена хозяина дома
Speaker A
попросила бандита принести с кухни лекарство для хозяина, и он принёс. Только не надо думать, что он благородный жулик. Он принёс лекарство, дал его и пошёл заниматься дальше вот этим вот своим грабежом. На благородного жулика, в общем-то, не тянет.
Speaker A
Впоследствии, в одном из своих интервью он сказал, что вполне был готов убить заложников, но не сделал этого вот почему. Далее цитата. Это была вина заложников. Они делали всё, что я им говорил. Если бы они этого не делали, меня бы здесь сейчас не было. Почему
Speaker A
никто из них не напал на меня? Из-за них было трудно убивать. Из-за них мы день за днём жили вместе, как козы в этой грязи. Нам ничего не оставалось, кроме как познакомиться друг с другом. Он не хотел быть добрым или великодушным. Он
Speaker A
просто не видел смысла в издевательствах. Оба бандита не были душками. Я ни в коем случае их не обиляю. Я просто хочу показать, что происходило между ними и заложниками. по крайней мере, по имеющейся у нас информация. С другой стороны, информации
Speaker A
много, потому что всё, что там происходило, с какого-то момента тупо писалась на огромное количество микрофонов. Так что заложники не видели со стороны бандитов серьёзной какой-то угрозы, кроме удержания. А со стороны полиции, ну, как-то вот это вспомните, что у них не было понимания даже,
Speaker A
предоставят им еду или нет. Может быть, как-то вот поэтому отношение к полиции было такое насторожное. Может, не в этом дело. В любом случае, я думаю, что здесь вполне уместно развеять заодно парочку мифов, связанных с тем, что якобы после того, как всё закончилось,
Speaker A
заложники даже не свидетельствовали против этих вот бандитов в суде. Свидетельствовали. Я нашёл данные, что они свидетельствовали. И нет, я не нашёл данных, что заложники скидывались ещё на адвокатов, что Кристин Энмарк аж обручилась с Яном Эриком Оолсоном. Нет, ничего этого нет. Наоборот, у Элизабет
Speaker A
Олдгрин проявилось посттравматическое стрессовое расстройство. Ну, как-то не очень тянет на большую любовь к бандитам, даже на маленькую. И ещё один миф тоже нужно развеять. После того, как всё это случилось, Ян Эрик Олсон начал получать огромное количество писем от
Speaker A
женщин со всей Швеции. даже с одной обручился. Это всё дало повод некоторым говорить, что деть, смотрите, женщины так любят плохишей, аж спать не могут.
Speaker A
Вот вам доказательство. Ну давайте посмотрим. Во-первых, достаточно симпатичный мужчина. Я не очень умею оценивать мужскую красоту, но вот вы напишите в комментариях, если вы не знаете всего, как он вам. Во-вторых, он не проявил никакой жестокости.
Speaker A
Он не сделал ничего кровавого, ужасного и так далее. Он грабил банк. Некоторые люди относятся к банкам, скажем так, специфически.
Speaker A
И какой-то особой угрозы в этом для себя, ну, банк, что у них и так много денег, ну, вы понимаете. Плюс его показали на всю страну, то есть красивого мужчину, который, в общем, как будто даже и немножечко и Робингудил. В
Speaker A
процессе они сожгли часть денег. То есть как бы вообще бескорыстные ребята показали на всю страну.
Speaker A
Ну для кого-то это может быть вполне себе аргументом. Безлобный какой-то человек, который вот даже, может быть, и очень даже благородный со своей беззлобностью, ещё красивый.
Speaker A
Можно брать. И тем более не все женщины в Швеции ему писали. Ну а пора разобраться с утверждением Нильса Бейрота. Может быть, привязанность заложника к захватчику действительно возникает? Для ответа нужно прежде всего подписаться на мой Telegram-канал.
Speaker A
Ссылка в описании. Конечно, можно смотреть и без этого дальше, но лучше подписаться. Классические компоненты Стокгольмского синдрома выглядят так.
Speaker A
Первое, между заложником и захватчиком ранее не было никаких отношений. Второе, заложник начинает воспринимать захватчика не как угрозу, а как человека. Третье, у заложника развивается симпатия к захватчику.
Speaker A
Четвёртое, заложник отказывается сотрудничать с полицией и другими спасателями. В банковской драме были три из этих четырёх моментов. Последнего, четвёртого, не было. Заложники, как могли, сотрудничали. Там был эпизод, где полицейские могли жестами пообщаться с заложницами без присмотра захватчиков. И
Speaker A
заложницы рассказали им, сколько там захватчиков. Это прямое сотрудничество. Это очень важное сотрудничество. Потому что не знать, сколько там бандитов - это очень опасно. Знать гораздо лучше, чем не знать. То есть уже в исходном случае один из четырёх критериев классических
Speaker A
не сработал. Его просто не было. Мне кажется, это несколько иронично. Тем не менее, по одному случаю судить нельзя. График требует много точек. И в 1999 году такое количество точек у нас появилось.
Speaker A
ФБР, Федеральное бюро расследований в США, выпустила специальный небольшой, но очень интересный доклад, где как раз и разбирала всё вот это вот, опираясь на огромный массив точек, то есть случаев захвата заложников. Насколько огромные?
Speaker A
1. Что они узнали? что хоть какое-то проявление симпатии заложника к захватчику было только в 5% случаев. Ну, если сильно натягивать в восьми. Если это 5%, то это 60 случаев из 1.200. И происходило это именно тогда, когда захватчики обращались с заложниками. Ну,
Speaker A
давайте скажем так, аккуратно. Более того, сейчас будет статус, вслушайтесь. Даже если развился какой-то аспект синдрома, он может и обычно прекращается. Если захватчики подвергают кого-либо из заложников словесному или физическому насилию. То есть никакой симпатии к агрессору. Есть симпатия к
Speaker A
человеку, который попал в трудную ситуацию, выкручивается из неё, как может, и при этом ведёт себя с заложниками аккуратно. Но стоит ему прикрикнуть, ударить или ещё что-то такое сделать, всё, никакой симпатии.
Speaker A
1.200 случаев, всё, всё понятно уже. Это не работает. Нет просто какой-то привязанности. есть определённые отношения в определённых условиях, где нет серьёзных каких-то актов агрессии в адрес заложников. И я подчеркну, что даже оскорбление, то есть словесное насилие, уже обнуляло всяческую симпатию к
Speaker A
захватчикам. Не очень-то похоже на распространённое явление. В 2007 году учёные попробовали найти какие-то научные доказательства Стокгольмскому синдрому. В семьдесят третьем году о нём заговорили. В 2007 попробовали найти доказательство. И что? Цитирую: "Существующий литература в основном состоит из описания клинических случаев.
Speaker A
Кроме того, существует неоднозначность в использовании этого термина. Не существует подтверждённых диагностических критериев. У пяти изученных случаев было четыре общих признака. Вывод: научных исследований Стокгольмского синдрома не так много, хотя изучение публикации в СМИ выявляет сходство между получившими широкую оглазку случаями". Это может быть
Speaker A
связано с предвзятостью репортёров и публикаторов. Проще говоря, всё это раскрутили СМИ. На этом можно было бы и закончить, однако нет.
Speaker A
Дело в том, что Стокгольмский синдром перешёл в очень болезненную сферу. Речь о домашнем насилии. Место, в котором мы ожидаем безопасности прежде всего, оказывается опаснее всего.
Speaker A
Домашнему насилию подвергаются дети, женщины, мужчины, старики обоих полов, не подвергаются домашнему насилию. Только те, кто сильнее в данной комнате, в данной квартире или в данном доме. Я не имею в виду, что у каждого случается домашнее насилие. Я имею в виду, что все
Speaker A
уязвимы, если есть кто-то сильнее и этот кто-то считает домашнее насилие нормой. Я до сих пор удивляюсь, но существует позиция, что домашнее насилие - это, в общем, ну, терпимо. Специально против такой позиции я приведу такой вот мысленный эксперимент. Представьте себе,
Speaker A
что в вашем доме постоянно находится кто-то значительно сильнее вас. Вот прямо значительно сильнее вас. И он даёт вам подзатыльник. Просто подзатыльник.
Speaker A
Ну такой средней силы. Сколько будет подзатыльников в неделю, вы не знаете. Может два, может три, может четыре, может восемь.
Speaker A
Сколько их будет подряд, вы не знаете. Может один, может два, может три, может не одного. И это не зуботычины, это не оплеухи, это не ногами по рёбрам, это не головой, о стену, это подзатыльники.
Speaker A
Сколько вы продержитесь в таком режиме? Я уверен, что никому не хочется в этом оказаться. Я думаю, что теперь мы точно можем договориться. Домашнее насилие недопустимо вообще. Этого делать нельзя.
Speaker A
Я думаю, теперь можно вернуться к Стокгольмскому синдрому в разрезе домашнего насилия. В 1995 году вышла статья группы учёных под руководством Ди Грегхем. Ди - это, видимо, сокращённо одианы. Они предложили шкалу стокгольмского синдрома и не просто предложили, а апробировали,
Speaker A
валидировали, то есть показали, что это работает. С этой шкалой связана очень любопытная загадка. Там есть три подшкалы. Первое- собственнокгольмский синдром, то есть рационализация поведения преступника, самообвинение, принятие взгляда агрессора на ситуацию, убеждённый, что любовь удержит агрессора от гнева. Второе- психологический ущерб,
Speaker A
снижение самооценки, депрессия и тревога. Третье - любовное бессилие, то есть убеждённость в том, что выживание зависит исключительно от агрессора. Эту шкалу впоследствии переводили на разные языки, и она хорошо себя показала на испанском, на французском и даже на форси или фарсе, то есть на персидском
Speaker A
языке. Причём последнее исследование было проведено в 2020 году в Иране. Всё правильно. И там это тоже хорошо работает. И вот она загадка. Как получается, что в 2007 году нет никаких диагностических критериев. При этом в девяносто пятом, в 1995 выпускают шкалу,
Speaker A
которая отлично работает, хотя никаких диагностических критериев нет. Как она может работать? А она работает, она точно что-то измеряет. У неё хорошая согласованность внутри, у неё хорошая воспроизводимость. То есть раз за разом люди проходят и получают не разное, а
Speaker A
один и тот же результат. Она хорошо коррелирует с другими разными шкалами. То есть она правда что-то показывает. Но что у меня есть ответ на этот вопрос, я дам его чуть позже. Вы пока можете написать свой вариант в комментариях.
Speaker A
Пока давайте посмотрим на практику, чтобы обсуждать это не на уровне каких-то научных статей, а вот в каких-то понятных бытовых вопросах.
Speaker A
Когда о Стокгольфском синдроме говорят в разрезе отношений с домашним тираном любого пола и возраста, никогда не опираются на строгие данные, потому что это невозможно. Мы не можем прикрепить камеру, вот как я микрофон.
Speaker A
на каждого человека и снимать 24 на7 всё, что он делает. Технически это невозможно. Я думаю, что и никто не согласится. Поэтому используют случаи то, что было как-то случайно снято, увидено, какие-то рассказые.
Speaker A
И многие из этих случаев совершенно непонятны. Ну и, естественно, требуют объяснения. Вот, например, женщина вызывает наряд милиции, потому что муж буянит. Милиция приезжает. Я живу в Беларуси, у нас милиция. Милиция приезжает, вяжет Буяна, и тут женщина бросается его защищать. Прямо с кулаками
Speaker A
бросается на милиционеров. Почему? Что произошло? Только что она кричала: "Помогите, убивают!" Сейчас она сама же этого убивца и защищает.
Speaker A
Конечно, хочется объяснения. И вот Стокгольмский синдром дал такое объяснение. Простое и удобное объяснение. Там даже шкала есть. Ну и что? что это объяснение родилось, в общем-то, случайно. Оно же есть, оно работает. Нет, оно не работает. Это не самая главная проблема. Самая главная
Speaker A
проблема в том, что оно вредит. То, что я расскажу дальше, я думаю, не очень приятно, и поэтому такое видео не наберёт много просмотров. Чтобы поддержать выход таких видео, вы можете пройти по специальной ссылке в описании и принять своё решение на этот счёт. А
Speaker A
теперь давайте про вред. В 2006 году вышел большой обзор всех объяснений случаев, когда женщина продолжает отношения с агрессором.
Speaker A
Всевсев всевсевсе теории, гипотезы, всё это собрали вместе, сложили сильные, слабые стороны, подтверждение, опровержения и изложили в одном месте.
Speaker A
Авторы тщательно всё проанализировали и показали, не нужны объяснения вроде травматической привязанности или какого-нибудь Стокгольмского синдрома.
Speaker A
Достаточно общих теорий, вроде учёта выгод и затрат. Если женщине негде жить, она вряд ли решит разорвать отношения с агрессором. Если он её найдёт, она вряд ли решит разорвать отношения с агрессором. Если никто её не поддерживает, она вряд ли решит
Speaker A
разорвать отношения с агрессором. Это достаточно рациональное поведение, которого, скорее всего, придерживались бы и мы все, если бы оказались в такой же ситуации. А вот рассказы от травматической привязанности какой-нибудь, о Стокгольмском синдроме патологизируют жертву, то есть делают её ненормальной в
Speaker A
плохом смысле этого слова. То есть буквально человеку говорят: "С тобой что-то там, раз у тебя вот такое". Как вы понимаете, это не очень-то полезно. В 2023 году, то есть совсем недавно, вышла статья, где авторы подробно в это залезли и, во-первых, объяснили, чем
Speaker A
плохо вот так патологизировать жертву, а во-вторых, предложили своё решение вместо вот этого стокгольмского синдрома. И мы его разберём, в том числе, на этом примере с женщиной, которая защищает мужчину от собственно ручно вызванных же милиционеров. Итак, в чём вред патологизирующих теорий?
Speaker A
Первое, снижение самооценки. Когда человеку говорят: "Ты испытываешь к агрессору тёплые чувства", это сбивает с толку. Человек начинает в себе сомневаться. Его одолевают разные руминации. Да, ровно так, как и выявляет шкала стокгольмского синдрома. Можете отмотать и посмотреть. Второе- лишение
Speaker A
поддержки. Если близкие жертвы думают, что у той стокгольмский синдром, они не помогают так, как могли бы, они растеряны и не знают, что делать. А поддержка семьи и близких очень важна для восстановления после насилия. Третье - вызов стыда. Человек начинает думать:
Speaker A
"Я плохой или плохая. Может, мне так и надо, и я заслужил или заслужил". Это всё, как вы догадываетесь, это очень вредно для любого человека, независимо от возраста и пола. Теперь разгадка истории со шкалой. Ну, моя версия.
Speaker A
Думаю, исходя из всего, что я только что рассказал, она измеряет не сам стокгольфский синдром, ведь его нет. Она измеряет вред, который причиняют рассказы о Стокгольмском синдроме. Она измеряет ту самую патологизацию, о которой предупреждают авторы тех двух статей, которые я вот цитировал совсем
Speaker A
недавно. А поскольку такой вред случается в любой культуре, отсюда и столь хорошее воспроизведение в разных языковых средах. Ну и теперь обещанное объяснение поведению людей, которые авторы предлагают вместо Стокгольмского синдрома. Они предлагают использовать термин умиротворение. Это адаптационная стратегия, которая позволяет
Speaker A
минимизировать вред, если сбежать невозможно. по каким-то причинам. Жертва ведёт себя осторожно и мягко. Агрессор чувствует себя в безопасности и начинает успокаиваться. Тем самым он снижает шансы на проявление какого-нибудь гнева.
Speaker A
Ну и, соответственно, насилия или даже насилие без гнева. Это называется инструментальная агрессия. Причём авторы подчёркивают, что это не заискивание.
Speaker A
Заискивание наоборот усиливает агрессию. Это именно умиротворение. Они описывают это процессом совместной регуляцией, ну или корегуляцией, или, может быть, сорегуляцией, если на русском. Вот так вот в оригинале. Проще говоря, у агрессора и жертвы, в общем, так немножечко, насколько это можно судить,
Speaker A
синхронизируются ритмы сердцебиения и дыхания, поэтому они как бы вместе и такие поспокойнее, следовательно, менее опасны. Ну, жертва она не опасна, но вот агрессор становится менее опасным. Умиротворение - это, подчеркну, стратегия выживания, которая отлично стыкуется с тем, что нам
Speaker A
не нужны какие-то патологизирующие объяснения. У нас есть просто ситуации, когда человек находится в очень трудных условиях, в очень опасных условиях, хочет выжить и для этого успокаивает того, кто ему угрожает. Это очень рациональное поведение. Если я не могу огреть его чем-то тяжёлым, надо его
Speaker A
успокоить. И тут вы скажете, и это будет справедливо. А как насчёт женщины из примера? Кого она там успокаивает?
Speaker A
Милиция приехала, она набросилась на милицию с кулаками. Где тут успокоение? Смотрите дальше. Смотрите глубже.
Speaker A
Женщина вызвала милицию, когда была непосредственная опасность, ну, прямо серьёзных травм, увечий, а может быть, даже и смерти.
Speaker A
Милиция приехала, дала ей передышку, и тут женщина стала задумываться о будущем, отдалённом будущем. Да его-то увезут в каталашку, а что дальше? Он вернётся. И когда он вернётся, что он сделает? Подарит ей цветы, скажет: "Прости меня, какой я был глупый". Очень
Speaker A
сомневаюсь. Поэтому она начинает его умиротворять заранее. Она показывает ему, что она его защищает. гораздо разумнее такое объяснение, чем рассказы о том, что у неё якобы стокгольмский синдром к этому человеку, если его так можно назвать. Другое слово хотел сказать. И это очень важный
Speaker A
момент. Человек может искренне думать, что опасность сохраняется. Да, допустим, я сейчас ушёл, ушла, ушли от него, от неё но могут ведь найти.
Speaker A
И тогда как надо вести себя хорошо? Хорошо о нём говорить или о ней хорошо как-то поступать? может лучше вообще не уходить. Это совершенно разумное поведение. Если вы считаете, что опасность осталась, любой из нас, любая из нас ввели бы себя точно так же.
Speaker A
Никакого парадокса, не надо ничего специально объяснять. Это обычное рациональное поведение. И, соответственно, нет никакой необходимости патологизировать женщину, ну или другую жертву. Достаточно разобраться с насилием. Но вот тут-то и проблема.
Speaker A
Стокгольмский синдром не позволяет этого. И вот как термин Стокгольфский синдром расползся неимоверно. Он начинался для объяснения одной конкретной ситуации, а теперь его применяют для объяснения отношений в семье, для объяснения отношений в корпорации, между корпорациями, между государствами, внутри государства, в
Speaker A
общем, везде, где только захочется. И это не просто так. И это вредно. Готовясь к этому видео, я наткнулся на исследование международной группы учёных-социологов, которые как раз и пытались понять, что случилось, почему этот термин так располся. Если кратко, то это такой способ упростить мир. Не
Speaker A
надо разбираться в его нюансах, деталях, связях и прочих сложностях. Можно навесить простой, понятный ирлык, а дальше хоть трава не расти. Сказал, это стокгольмский синдром, и можно ни в чём не разбираться. Просто мы обвинили жертву в защите агрессора, и нам не надо
Speaker A
думать, как ей помочь, что делать, как это предотвратить. У нас есть ирлы. Класс. Очень удобно. Авторы исследования подчёркивают, у нас есть простая и понятная история. Волк напал на Красную Шапочку, Красная Шапочка плачет, волк хочет. Но если потом Красная Шапочка
Speaker A
просит охотников не убивать волка, это не укладывается в ожидание. Надо с этим что-то делать, как-то это объяснить.
Speaker A
Поэтому удобнее всего выставить Красную Шапочку слегка ненормальной. Привет, патологизация. Процитирую исследование. В тот момент, когда женщина начинает отстаивать своё решение остаться, содержание того, что она хочет сказать, становится неактуальным. Сама попытка объяснить или отстоять свою позицию указывает на то, что она страдает
Speaker A
стакгольским синдромом. Это возвращает нас к исследованиям про умиротворение и про обычноные объяснения, которые лучше всяких патологизирующих, травмирующих концепций. Давайте послушаем жертву, не будем отметать её слова, послушаем. Что можем услышать? Что ей некуда идти, и она остаётся. Что она боится, её найдут
Speaker A
и она остаётся. Что никто её не примет, ей не за что жить, негде жить и так далее, и она остаётся. Это вполне рациональные причины. Но услышав их, нам придётся что-то думать, как-то их решать. И, может быть, где-то мы не
Speaker A
найдём решение для этих причин. И всё это долго, трудно, сложно и неприятно. Поэтому так соблазнительно выставить жертву слегка не в себе. Мы навешиваем на неё ярлык, и это прямо удобно, просто понятно, комфортно. Не надо ничего решать, не нужно ни в чём разбираться.
Speaker A
Просто это жестокгольмский синдром. Но вы понимаете, домашнее насилие страшное явление. Используя термин стокгольский синдром, мы не решаем проблему, а отказываем жертвам в помощи, патологизируя их.
Speaker A
Нам удобно, но о людях-то кто-то думает в этот момент. Нужно думать и искать, как предоставить убежище, как прекратить насилие, с какой стороны работать, какие законы, правоприменительные практики, социальные какие-то нормы, что нужно делать. Вместо этого удобно, красиво. Стокгольский синдром, патологическая привязанность.
Speaker A
Ну, вы понимаете, она такая хотела бы ушла. То же самое можно сказать про мужчину, старика, ребёнка. Ну, может быть, про ребёнка не скажут, побоятся, но тем не менее навесят ярлык.
Speaker A
Я уважаю ваше право не соглашаться с моими выводами. Моя позиция от этого не изменится. Людям, переживающим насилие, нужны не ярлыки, а помощь. В продолжении темы я рекомендую посмотреть моё интервью с социальным психологом, который занимается сектами, чтобы увидеть, насколько там всё сложно и как
Speaker A
соблазнительно там использовать ярлык Стокгольмский синдром, но насколько неуместно, на самом деле и там развешивать ирлати, насколько важно смотреть в нюансы и детали. Ссылка есть вот здесь на экране или по ссылке в описании к этому видео. M.
Topics:стокгольмский синдромзахват заложниковпсихологияКристин Энмаркпсихологический мифдомашнее насилиетравматическая привязанностьпсихиатрияполицияпсихологические исследования
