Speaker A
Приветствую вас, друзья. Вы на канале, где мы открываем двери, которые история предпочла бы заколотить навсегда.
Документальный рассказ о блоке 10 Освенцима и опытах КлаубERGа по химической стерилизации женщин: жуткие подробности, свидетельство выжившего узника.
Key Takeaways
- Нацистские медицинские эксперименты над женщинами в Освенциме были намеренно жестокими и основаны на обмане
- Рассказ демонстрирует, как узники, даже в ужасных условиях, пытались спасать жизни
- Видео сочетает историческое свидетельство с драматизированным повествованием, поэтому важно сверять факты с первоисточниками
What the video covers
- Рассказчик Виктор, заключённый-уборщик блока 10 концлагеря, описывает работу профессора Клауберга
- Клауберг вводил женщинам едкую жидкость (смесь формалина и кислоты) для химической стерилизации без операций
- Процедуры проводились без анестезии, вызывая мучительную боль и химические ожоги органов
- Жертвами стали молодые женщины, в основном из Греции, обманутые ложью о медицинском осмотре
- Многие пациентки погибали от перитонита, лучевой болезни и осложнений
- Виктор тайно пытался спасать женщин, подменяя раствор и промывая ткани водой
- Клауберг, пытаясь проверить результаты, обнаружил сбой эксперимента, после чего Виктора арестовали
- При эвакуации лагеря Клауберг сбежал, а Виктор выжил и был освобождён американцами в мае
- Часть выживших женщин впоследствии родила детей, что стало доказательством провала эксперимента
Full Transcript — Download SRT & Markdown
Speaker A
Сегодняшняя история о невидимом цементе. О том, как одного маленького человека в белом халате интересовал вопрос: как стерилизовать тысячи женщин, не тратя время на операции? Ответ он нашёл в едкой жидкости, которая сжигала всё внутри, оставляя человека живой, но пустой оболочкой.
Speaker A
Мы отправляемся в блок номер 10. Это первая часть. Вы когда-нибудь видели, как застывает гипс? Сначала это жидкая, податливая каша, потом она твердеет, превращаясь в камень. Если залить гипс в трубу, вода больше никогда не потечёт.
Speaker A
Труба станет бесполезной, но трубы можно поменять, а человеческое тело- нет. Меня зовут Виктор. В сорок третьем году я был заключённым номер 10.854, но в блоке 10 у меня не было номера. У меня была функция. Я был колфактор, уборщик, грузчик, тень. Моей работой
Speaker A
было мыть пол, смывать то, что оставалось после науки. Блок 10 в лагере считался элитным. Здесь не было нар в три яруса, кишащих в шаме. Здесь были кровати с простынями. Здесь кормили супом, в котором иногда плавало мясо, а не только гнилая брюква. Здесь не
Speaker A
заставляли таскать камни на морозе. Женщины, попадавшие сюда, думали, что им повезло. Они думали, что их спасли. Они не знали, что блок 10 - это не больница, это лаборатория. А они не пациенты, они расходный материал. Кролики. Моё утро начиналось с запаха. Обычно лагерь
Speaker A
пахнет гарью, немытыми телами и страхом. Блок 10 пах иначе. Он пахлизолом, спиртом и чем-то сладковатоким, запахом дешёвых духов, которыми пытались заглушить запах гниющего мяса. В то утро во вторник окна первого этажа были, как всегда заколочены досками, чтобы никто
Speaker A
снаружи не видел, что происходит внутри, и чтобы никто изнутри не видел, что происходит во дворе у чёрной стены, где расстреливали людей. Но мы слышали, выстрелы были нашим метрономом. Дверь распахнулась. Вошёл он, профессор Карл Клауберг. Он был маленького роста,
Speaker A
коротышка, лысеющий, с неприятным рыхлым лицом и манерами банковского клерка. Он всегда носил идеально выгложенный мундир или белоснежный халат. Он выглядел комично, но никто не смеялся, потому что мы знали, этот коротышка хочет подарить Гимлеру подарок. Подарок назывался метод быстрой стерилизации.
Speaker A
Виктор", - рявкнул он, не глядя на меня. "Готовь кресло. Сегодня у нас большая партия. 300 гречанок. Нужно отобрать самых крепких".
Speaker A
"Я, Вальгер, профессор", - ответил я, сжимая тряпку так, что побелели пальцы. Гречанки прибыли вчера. Молодые, смуглые, испуганные девчонки из Салонек.
Speaker A
Они ничего не понимали. Они не знали немецкого. Им сказали, что это гинекологический осмотр, что это проверка на гигиену перед распределением на лёгкие работы. Ложь в лагере это такое же оружие, как газ. Я вкатил в процедурную гинекологическое кресло, обычное медицинское, с кожаными
Speaker A
подставками для ног. Такое можно увидеть в любой клинике мира. Только рядом стоял не столик с инструментами, а странная конструкция. Штатив. На нём большая стеклянная колба. От колбы шла резиновая трубка с длинной иглой на конце. В колбе плескалась жидкость, мутная,
Speaker A
грязно-зелёного цвета, цвета болотной жижи. Клауберг называл это контрастным веществом, но я видел, что случается, когда капля этой жидкости падает на линолеум. Она шипела. Первое, - крикнул санитар Сс. В кабинет втолкнули девушку.
Speaker A
Ей было лет 18. Чёрные кудрявые волосы, огромные глаза. полная ужаса. Она прижимала руки к груди, пытаясь прикрыться обрывками одежды. "Шнель, на кресло", - приказал Клауберг. Она не понимала. Санитар грубо схватил её и швырнул на кресло, пристегнул ноги ремнями. Она начала молиться быстро,
Speaker A
по-гречески. Я стоял в углу с ведром. Моя задача была держать её за плечи, если она начнёт дёргаться. "Держи", - кивнул мне Клауберг. Я подошёл. Я положил руки ей на плечи. Я хотел шепнуть ей: "Прости". Но за это меня бы
Speaker A
убили на месте. Я просто сжал её плечи, стараясь передать хоть каплю тепла. Клауберг подошёл к ней между ног, без наркоза, без обезболивающего. "Это просто укол", - пробормотал он, протирая очки. "Чуть-чуть потерпеть". Он ввёл расширитель. Девушка вскрикнула. Затем он взял иглу, соединённую с колбой. Он
Speaker A
ввёл её прямо в шейку матки. глубоко и открыл краник на трубке. Я видел, как зелёная жидкость побежала по трубке вниз, внутрь её тело. Первые секунды была тишина, жидкость заполняла матку.
Speaker A
Она текла в фолопе его трубы. Это была смесь формалина с кислотой. Клаугерг специально разработал этот состав. Его идея была простой и чудовищной. Кислота должна сжечь слизистую оболочку труб, вызвать химический ожог. Организм, защищаясь, начнёт вырабатывать гной и рубцовую ткань. Трубы воспалятся,
Speaker A
слипнутся и зарастут, как будто их залили цементом. Навсегда. Никаких скальпелей, никаких швов, один укол, и женщина больше никогда не сможет родить.
Speaker A
Дёшево и быстро, как он писал в отчётах в Берлин. Секунды кончились. Девушка закричала. Это был не крик, это был вой. Звук, который издаёт живое существо, когда его жгут изнутри. Она выгналась дугой. Ремни на ногах натянулись до скрипа. Её лицо стало
Speaker A
багровым. Вены на шее вздулись. "Держи её", - заорал Клаугерг, глядя на шкалу прибора. Она сбивает иглу. Ещё пять кубиков. Я навалился на неё всем весом.
Speaker A
Я чувствовал, как её тело вибрирует подо мной, как мышцы сводят судорогой. Она кричала так, что у меня заложила уши. В этом крике не было слов, только чистая животная боль, ощущение, будто ей в живот залили расплавленный свинец.
Speaker A
Готово, - спокойно сказал Клаугерк, перекрывая кран. Он выдернул иглу. Из девушки хлынуло кровь в перемешку с той самой зелёной жижей. Жидкость попала на пол. Зашипела. Убрать, - бросил он мне.
Speaker A
Следующее. Девушка была в сознании, но она больше не кричала. Она хватала ртом воздух, как рыба, выброшенная на берег.
Speaker A
Её глаза закатились. Болевой шок. Санитар отстегнул ремни. Тело девушки мешком свалилось на пол. Она скорчилась в позе эмбриона, зажимая руками низ живота. "В палату её", - скомандовал профессор, записывая что-то в блокнот.
Speaker A
Номер 4501. Инъекция проведена успешно. Время процедуры. 3 минуты. Отличный темп. Я подхватил её подмышки. Она была лёгкой, но сейчас казалась свинцовой. От неё пахло потом и той самой химией. Я потащил её по коридору. За ней оставался мокрый кровавый след. В коридоре стояла
Speaker A
очередь. 299 таких же девушек. Они видели, как я тащу первую. Они видели её перекошенное лицо. Они видели кровь на моих сапогах. Они начали пятиться.
Speaker A
Задние ряды прижались к двери, пытаясь выйти, но дверь была заперта. "Тихо!" - рявкнул эссесовец, ударив ближайшую прикладом. "Стоять смирно! Это лекарство! Я затащил девушку в палату и бросил на кровать. Она стонала глухо сквозь зубы. Мама, мама, огонь! Я не мог
Speaker A
ей помочь. У меня не было воды, не было морфия. Я должен был вернуться. Клауберг ждал. Виктор, тряпку. Пол грязный. Я вернулся в кабинет. Я вытер кровь и химию. Кресло снова было чистым. Вторая, - крикнул Клауберг. В тот день он
Speaker A
обработал 50 человек. 50 раз я держал их плечи. 50 раз я слышал этот нечеловеческий вой. 50 раз я видел, как жизнь в их глазах сменяется безумием боли. К вечеру мои руки дрожали так, что я не мог держать ложку. А Клауберг был
Speaker A
бодр. Он снял перчатки, помыл руки с дорогим мылом. "Прудуный день", - сказал он своему ассистенту. "Если так пойдёт дальше, мы сможем обрабатывать до тысячи единиц в день. Одной ампулой мы стерилизуем целую нацию. Гимлер будет доволен." Он ушёл ужинать, а я остался в блоке. В палатах
Speaker A
стоял стон, сплошной непрерывный гул боли. У девушек начинался химический перетонит. Жидкость, которую он ввёл, не просто склеивала трубы, она вытекала в блюшную полость. Она разъедала кишки, она сжигала яичники. Их животы начали вздуваться. Я знал, что будет завтра.
Speaker A
Завтра начнётся лихорадка. А потом Клауберг захочет проверить результат. Как выглядит перетонит? Это когда ваш живот становится твёрдым, как доска.
Speaker A
Любое прикосновение, даже простыня, вызывает шок. Температура поднимается до 41°. Человек горит, но его трясёт от холода.
Speaker A
На следующее утро после уколов в палате гречанок стояла тишина, страшная ватная тишина. Никто не плакал, никто не просил воды. У них не было сил даже на стом.
Speaker A
Девушки лежали в позах эмбрионов, подтянув колени к подбородкам. Их животы вздулись. Химическая жидкость, введённая Клаубергом, прожгла не только трубы. Она вытекла в брюшную полость, разъедая кишечник и брюшину. Они гнили изнутри. Я вошёл с ведром воды. Запах ударил в нос.
Speaker A
Запах тяжёлый, сладкой гнили и немытых тел. За сутки они превратились в теней. Я подошёл к той самой первой девушке. Её звали Элени. Она открыла глаза. В них была мутная пелена. Нера", - прошептала она, "Воды". Я смочил тряпку и поднёс к
Speaker A
её губам. Она жадно припала к влаге. Её губы были сухими и потрескавшимися, как земля в засуху. В этот момент дверь с грохотом распахнулась. Вошёл Клауберг.
Speaker A
Он был бодр, энергичен, пах кофе и дорогим табаком. Подъём! Хлопнул он в ладоши. Хватит валяться, у нас второй этап. Проверка. Он прошёлся между койками, брезгливо оглядывая скрюченные тела. Симулянтки, бросил он своему ассистенту. Они преувеличивают боль. Это южный темперамент истерички. Виктор, -
Speaker A
крикнул он мне. Тащи каталку в рентген кабинет, первую десятку. Живо. Я похолодел. Рентген. Обычно рентген делают доли секунды. Щёлк и готово. Но Клауберг любил смотреть кино. Ему нужно было видеть, как жидкость проходит или не проходит по трубам в реальном
Speaker A
времени. Это означало, что аппарат будет работать не секунду, а минуты, 10 минут, 20 минут. Под прямым излучением мы начали грузить девушек на каталке. Они кричали от каждого прикосновения к животу. Мы везли их по коридору в тёмную комнату, где стоял огромный чёрный
Speaker A
аппарат фирмы Siemens. Он гудел. как трансформаторная будка. В комнате пахло азоном. Этот запах грозы здесь означал смерть от радиации. Клауберг надел свинцовый фартук, санитары надели фартуки, а девушки были голыми. И я был в своей полосатой робе. Нам защита не
Speaker A
полагалась. На стол, - скомандовал профессор. Мы переложили Эллен на жёсткий стол под лампу излучателя. Она плакала. Тихо. Клауберг подошёл к ней.
Speaker A
Сейчас мы просто сделаем снимок. Посмотрим, как сработал мой клей. Он снова ввёл инструменты в воспалённое, сожжённое мясо.
Speaker A
Или закричала так, что лампа над головой задрожала. Клауберг ввёл новую порцию жидкости. На этот раз контрастное вещество. Йодное масло, которое светится на рентгене. Масло давило на стенке матки. "Включай!" - крикнул он. Технику за стеклом. Аппарат загудел громче. З!
Speaker A
Невидимые лучи пронзили тело девушки насквозь. Клауберг смотрел на светящийся экран. Смотрите, коллеги. Он тыкал пальцем в экран, где виднелись чёрные тени костей и белые пятна контраста.
Speaker A
Видите, трубы непроходимы. Жидкость стоит, она не вытекает в брюшину. Он был в восторге. Блестяще. Пробки сформировались за 24 часа. Воспаление вызвало мгновенный отёк и слипание. Это успех. Прошла минута две. Аппарат продолжал гудеть. Клауберг не давал команды выключить. Он любовался. Он
Speaker A
обсуждал с ассистентом форму теней. А вот здесь, слева, он наклонился ближе к экрану. Тут ещё есть просвет. Надо добавить давление. Виктор, дави ей на живот. Гер профессор, я замер. Ей больно. Дави, - заорал он. Мне нужно, чтобы контраст прошёл дальше. Я положил
Speaker A
руки на её горящий твёрдый живот. Я надавил. Эллени выгнулась дугой хрепя. Из рта пошла розовая пена. Она прокусила язык. Клауберг смотрел на экран как заворожнный. Есть. Прошло. Видите?
Speaker A
Затёк. 5 минут под рентгеном. 5 минут непрерывного облучения яичников и кишечника. Это доза, которая убивает всё живое. Кожа на животе Эленя начала краснеть прямо на глазах. Это был радиационный ожог. Клауберг наконец махнул рукой. Стоп, достаточно. Снимок зафиксирован. Следующее. Я стащил Элен
Speaker A
со стола. Она была без сознания. Её кожа на животе и на пояснице, там, где выходили лучи, стала тёмно-богровой. Она получила дозу, от которой выпадают волосы, и отказывает костный мозг. Но Клауберга это не волновало.
Speaker A
Ему нужны были только заклеенные трубы. Остальной организм был для него просто упаковкой, которую можно выбросить. Мы работали так 4 часа. 10 девушек, 10 сеансов радиации. В комнате стоял густой запах озона и палёного мяса. Клауберг был счастлив. Он снял свинцовый фартук,
Speaker A
вытер пот со лба. Стопроцентный результат, - сказал он, сияя. Моя смесь работает безотказно. Мы можем стерилизовать тысячи в день. Дёшево, быстро, надёжно. Он повернулся ко мне.
Speaker A
Виктор, убери здесь и вымой пол. Завтра приведёшь следующую партию. Он ушёл писать отчёт Гимлеру. Я остался в тёмной комнате. Я смотрел на аппарат Синс, который остывал, тихо потрескивая. Я знал, что Элен и другие не выживут. Если их не убьёт химический перитонит, их
Speaker A
убьёт лучевая болезнь. Их кишечник перестанет работать, у них начнётся кровавый понос, волосы выпадут клочьями, они умрут в муках через пару недель, а Клауберг запишет в журнале "Смерть от слабости сердечной деятельности" и закажет новую партию. Вечером я зашёл в
Speaker A
палату. Элени пришла в себя. Она лежала, глядя в потолок сухими страшными глазами. Она с жестом подозвала меня. Я наклонился. Она взяла мою руку. Её ладонь была горячей, как утюг. Она положила мою руку себе на живот. Он был твёрдым, и он вибрировал мелкой,
Speaker A
страшной дрожью. "Мора", - прошептала она, ребёнок. Она сошла с ума. Ей казалось, что там внутри шевелится жизнь, но там шевелилась смерть. Я убрал руку. "Спи", - сказал я по-русски. Она не поняла слов, но поняла тон. Спи. Я вышел в коридор. Я прижался спиной к
Speaker A
холодной стене. Меня трясло. Я был соучастником. Я держал их. Я давил им на животы. Я возил их на казнь. Я ненавидел Клауберга. Но ещё больше я ненавидел свои руки. Руки, которые помогали ему превращать живых женщин в бетонные статуи. Но я не знал, что самое страшное
Speaker A
впереди. Клаубергу было мало рентгена. Он был учёным, а учёный должен потрогать результат. Он не верил теням на экране.
Speaker A
Он хотел увидеть цемент своими глазами. Через неделю он прикажет провести операции на живых, без наркоза, чтобы вскрыть и посмотреть. Вы знаете, как пахнет перитонит? Это запах гниющего лука и сырой земли. Сладкий тошнотворный дух, который пробивается даже сквозь хлорку. Через неделю после уколов и
Speaker A
рентгена этот запах стоял в палате гречанок стеной. Животы девушек вздулись так, что кожа натянулась, как на барабане. Они горели. Температура 40, бред, рвота чёрной жижей.
Speaker A
Их организм пытался отторнуть то, что в него влили, но кислота уже сделала своё дело. Она спаяла всё внутри. Елен, та самая первая, лежала у окна. Она уже не просила воды. Она просто смотрела в одну точку, тяжело хрипла дыша. Утром в блок
Speaker A
ворвался Клаудерк. Он был возбуждён как ребёнок перед Рождеством. За ним шли двое гостей, офицеры СС в высоких фурашках, врачи из Берлина. "Вот здесь!" - громко вещал Клауберг, указывая на умирающих девушек. Мой метод даёт стопроцентную гарантию. Никаких дорогих операций. Один укол, и нация
Speaker A
стерилизована. Офицеры киваля, брезгливо прикрывая носы платками. Но гер-профессор, спросил один из них, высокий блондин. Рентген - это тени. А как мы можем быть уверены, что облитерация, заращение труб произошла полностью, что организм не восстановится? Клауберг замер. Его задели за живое, усомнились в его
Speaker A
гениальности. Вы хотите доказательств? Его глазки сузились. Вы их получите прямо сейчас наглядных. Он повернулся ко мне. Виктор, каталку готовь операционную. Мы вскроем одну и покажем господам из Берлина, что такое немецкое качество. Я похолодел. Вскрыть живую в таком состоянии это убийство. Кого
Speaker A
брать, гер профессор? - спросил я деревянным голосом. Да вот эту он ткнул пальцем в Эллен. У неё живот самый большой. Там картина должна быть самой яркой. Мы переложили Элене на каталку.
Speaker A
Она застанала, когда я коснулся её живота. Он был твёрдым, как камень. Мы вкатили её в операционную, в ту самую, где неделю назад ей делали укол. На стол - скомандовал Клауберг. Елени не сопротивлялась. У неё не было сил. Она
Speaker A
была похожа на трепичную куклу, набитую камнями. Наркоз? - спросил ассистент. Клауберг отмахнулся. Зачем тратить эфир?
Speaker A
Она и так в полубессознательном состоянии. Дайте немного хлороформы на маску, чтобы не дёргалась. Мне нужно, чтобы ткани были естественного цвета.
Speaker A
Глубокий наркоз меняет кровоток. Ей на лицо набросили маску. Сладкий запах поплыл по комнате. Элени закрыла глаза.
Speaker A
Клауберг надел перчатки, взял скальпель. Гости из Берлина подошли ближе, с интересом глядя на её раздутый жёлтый живот. Смотрите внимательно, коллеги.
Speaker A
Голос Клауберга звучал торжественно. Сейчас вы увидите триумф химии над природой. Он сделал разрез от пупка вниз. Длинный, уверенный разрез. Элени дёрнулась даже под хлороформом. Её тело помнило боль. Клауберг развёл края раны расширителями, и мы увидели.
Speaker A
Внутри не было органов. Там был сплошной кроваво-грязный ком: кишечник, матка, трубы, яичники. Всё это слиплось в единую массу, покрытую налётом фебрина и гною. Кислота вытекла из труб и сожгла брюшину. Воспаление спаяло петли кишечника. Это был цемент, живой бетон.
Speaker A
Запах гноя ударил такой силы, что один из берлинских гостей отшатнулся и закрыл рот рукой. Но Клауберг сиял. Он запустил руки в открытый животни, прямо в эту воспалённую массу. "Вот!" - воскликнул он, разрывая пальцами спайки, чтобы добраться до матки. "Смотрите, он
Speaker A
вытащил наружу матку. Она была багровой, твёрдой, как дерево. "Потройте", - предложил он гостям. "Твёрдая, как камень. Трубы запаяны намертво. Ни один сперматозоид, ни одна яйцеклетка здесь не пройдёт. Это мёртвая зона, пустыня.
Speaker A
Гость в мундире, преодолевая брезгливость, ткнул пальцем в орган. "Действительно", - согласился он. "Кнсистенция хреща впечатляет. "А воспаление?" - спросил второй. Перетонит обширный, объект не выживет. Клауберг махнул окровавленной рукой. Это побочный эффект. Дозировку можно скорректировать.
Speaker A
Главное, цель достигнута. Стерилизация необратима. Даже если она выживет, она никогда не забеременеет. А выживет она или нет, это вопрос к лагерной администрации, а не к науке.
Speaker A
В этот момент Элени вздохнула глубоко, судорожно. Аппарат, следивший за пульсом, издал тонкий писк и замолчал.
Speaker A
Её сердце остановилось. Она умерла прямо с разрезанным животом, пока Клауберг хвастался её изуродованными внутренностями. "Экситус леталис", - констатировал ассистент. Смерть.
Speaker A
Клауберг даже не посмотрел на её лицо. Он был занят. Он отрезал кусочек трубы ножницами. Формалин, - бросил он, кидая кусок плоти в банку. Отправим в лабораторию гистологии. Пусть подтвердят склероз ткани под микроскопом. Он снял перчатки. Всё, - сказал он гостям.
Speaker A
Демонстрация окончена. Как видите, метод работает. Экономия времени колоссальная. Хирургическая стерилизация заняла быть час, а инъекция 3 минуты. Гости были довольны. Они жали ему руки.
Speaker A
Поздравляем, профессор. Гимллер утвердит бюджет. Они ушли пить шнапс. Я остался в операционной. На столе лежал труп Элея с открытым развороченным животом, из которого Клауберг вырезал куски на память. Её глаза были открыты. Они смотрели в потолок на яркую лампу. В них
Speaker A
застыл не ужас. В них застыло удивление. Удивление от того, что люди могут делать такое с людьми. Виктор, - крикнул ассистент из коридора, зашей её и в крематорий.
Speaker A
И вы мой пол. Завтра у нас новая группа. 300 евреек из Голландии. Профессор хочет попробовать новый состав с добавлением серебра. Я взял иглу и нитку. Я начал зашивать Эллен грубо через край, как мешок. Ей уже было всё равно. Мои руки
Speaker A
были в её крови, в её гное, в её цементе. Я шил и думал, сколько ещё, сколько ещё женщин он зальёт этим бетоном? 300, 1.000, 10.000. Блок 10 работал как конвейер. Клауберг искал идеальную формулу, а мы выносили тела тех, на комформула не сработала. Я
Speaker A
закончил. Я закрыл ей глаза. Я погрузил её на каталку. Она стала легче. Из неё вырезали часть души. Я покатил её по длинному коридору к выходу во двор, к машине, которая отвозила тела в печи.
Speaker A
Навстречу мне вели новую партию Голландки. Высокие, красивые, в ещё приличной одежде. Они с ужасом смотрели на каталку, накрытую простынёй, сквозь которую проступало красное пятно. Я хотел крикнуть им: "Бегите!" Но бежать было некуда. Двери блока 10 открывались только в одну сторону. внутрь. Как
Speaker A
звучит тишина в операционной? Обычно это хороший знак. Это значит, что наркоз действует, пациент спит, хирург работает. Но в блоке 10 тишина была аномалией. Клауберг привык работать под аккомпанемент криков. Для него это был звук успеха. Если кричат, значит кислота
Speaker A
жёт, значит цемент схватывается. После смерти Элен профессор впал в неистовство. Ему было мало 50 человек в день. 300, - орал он, брызгая слиной на свой крахмальный халат. Берлин требует отчётности. Гимллер хочет стерилизовать тысячи. Мы работаем как черепахи. Он
Speaker A
приказал поставить в процедурные второе кресло. Будем работать в две руки, - заявил он. Пока одна корчится, второй уже вводим. Конвейер Виктор, мне нужен темп. Утром привели голандок. Это были другие женщины, незабитые гречанки, высокие, статные, с прямыми спинами. Они
Speaker A
смотрели на эсэсовцев с презрением. Их было 40 человек в первой партии. Я готовил раствор. На столе стояла большая пятилитровая бутыль с той самой зелёно-бурой жижей, смесь формалина, кислоты и новокаина, который почти не действовал. Рядом стояла такая же бутыль, но с дистиллированной водой для
Speaker A
промывки инструментов. Санитар вышел покурить. Клауберг был в кабинете, допивал кофе. Я остался один. Я смотрел на бутыль с ядом. Я вспомнил Элене.
Speaker A
Вспомнил её развороченный живот. Вспомнил, как она шептала ребёнок: "Эти голандки! Через час они будут также кататься по полу, а к вечеру их внутренности превратятся в камень. Я не мог их спасти. Я не мог открыть дверь и выпустить их. Но я мог сделать так,
Speaker A
чтобы им не было больно. Хотя бы сегодня мои руки действовали быстрее, чем мозг. Я схватил бутыль с ядом. Она была тяжёлой. Я вылил содержимое в раковину.
Speaker A
Густая, вонючая струя ушла в канализацию. Из слива пошёл едкий дымок. Кислота реагировала с металлом труб. Я быстро открыл кран, чтобы смыть следы.
Speaker A
Сердце колотилось в горле. Если зайдёт санитар, мне пуля в лоб. Немедленно. Бутыль опустела. На дне осталось немного зелёного осадка. Я схватил бутыль с водой. Я перелил воду в ядовитую тару.
Speaker A
Жидкость смешалась с остатками химии на дне и окрасилась в бледно-зелёный цвет. Почти такой же, как оригинал, только чуть светлее. Запах. Вода не пахла формалином. Я нашёл на полке пузырёк с йодом, плеснул туда же для цвета и запаха. Взболтал. Готово. На вид та же
Speaker A
смерть. На деле подкрашенная водичка. Дверь открылась. Вошл Клауберг. Готовность номер один. - Рявкнул он.
Speaker A
Заводите первых двух. Я вжался в стену, стараясь не смотреть на бутыль. Замет, понюхает. Клауберг подошёл к столу. Он был слишком возбуждён предстоящим рекордом. Он не стал проверять состав.
Speaker A
Он просто набрал жидкость в шприцсистему. "На кресло, - скомандовал он. Двух женщин усадили одновременно. Клауберг метался между ними как дирижёр. Сначала левая. Он ввёл иглу. Я зажмурился.
Speaker A
Сейчас должен быть крик. Тот самый вой, от которого стынет кровь. Он открыл кран. Жидкость пошла внутрь. Женщина дёрнулась. Ау! - вскрикнула она. Но это был вскрик от укола иглой в чувствительное место. Не от ожога внутренностей. Она сжала зубы. Она
Speaker A
тяжело дышала, но она не выгибалась дугой. Клаург ждал. Секунда, две, три. Тишина. Женщина лежала бледная, испуганная, но спокойная. Странно, - пробормотал Клауберг. Крепкая арийская порода. Видишь, Виктор, северная кровь.
Speaker A
Не то, что эти южные истерички. Терпят. Он перешёл ко второй, ввёл иглу, пустил жидкость. Вторая женщина тоже лишь охнула. Потерпите, Фрао, - издевательски сказал он. Сейчас станет тепло. Но тепло не становилось. Становилось просто мокро. Вода заполняла матку, вызывала
Speaker A
чувство распирания, но не сжигала слизистую. Клауберг начал нервничать. Давление! - крикнул он. Виктор, подними штатив выше. Жидкость не проходит.
Speaker A
Почему нет реакции? Я поднял штатив. Может быть, у них высокий болевой порог, - предположил я, стараясь, чтобы голос не дрожал. Слишком высокий, - огрызнулся он. Я влил 20 кубиков чистой кислоты.
Speaker A
Она должна лезть на стену. Он подошёл к первой женщине. Тебе больно? Спросил он по-немецки. Неприятно, - ответила она с достоинством. Как будто живот на дуле.
Speaker A
Клауберг нахмурился. Он снял очки, протёр их. Невероятно. Значит, я подобрал идеальную дозировку анестетика. Навакаин сработал. Я гений. Виктор, ты видишь, я сделал процедуру безболезненной. Он поверил в свою гениальность. Его эго было таким огромным, что он не мог допустить мысли
Speaker A
об ошибке или подмене. Он решил, что наконец нашёл золотое сечение. Продолжаем, - воодушевился он. В таком темпе мы сделаем сотню до обеда.
Speaker A
Конвейер заработал, женщины заходили, ложились, получали свою порцию подкрашенной воды и выходили. Они шли в палату сами, не ползли, не кричали. Они были напуганы, унижены, но здоровы. В палате шептались: "Это не страшно, просто укол. Слава богу, пронесло". Я работал как автомат, менял
Speaker A
простыня, мыл пол. Крови почти не было. Я смотрел на убывающую бутыль с водой. Я спас 40 человек от адской боли, от химического перитонита. Но я знал, что это пирова победа. Клауберг не идиот.
Speaker A
Завтра, завтра будет второй этап. рентгем. И на снимках он увидит, он увидит, что трубы проходимы, что контраста нет, что цемент не схватился, что внутри у них чисто, и тогда он поймёт. Он проверит бутыль и найдёт воду. Вечером, когда всё закончилось,
Speaker A
Клауберг сиял. Это прорыв, Виктор. Он хлопал меня по плечу. Гимллер даст мне железный крест. 40 стерилизаций за 2 часа и ни одного обморока. Завтра проверим на рентгене, закрепим успех и можно писать статью в медицинский журнал. Он ушёл. Я остался в
Speaker A
процедурной. Я смотрел на пустую бутыль. Я понимал, что подписал себе смертный приговор. Завтра, когда он увидит пустые снимки, он начнёт расследование. И я первый подозреваемый. Я готовил раствор.
Speaker A
Но не это было самым страшным. Самое страшное было то, что он сделает с этими женщинами, когда поймёт, что эксперимент не удался. Он не отпустит их, он повторит. Уже настоящей кислотой. Я вышел во двор. Была ночь. Я смотрел на
Speaker A
звёзды над трубой крематория. Я выиграл для них один день без боли. Стоило ли это моей жизни? Я вспомнил глаза той голландки, которая сказала неприятно вместо того, чтобы выть от боли. Да, стоило. Утро среды началось солнца. Оно светило сквозь щели в заколоченных окнах
Speaker A
блока 10, создавая на полу полосатый узор. Тюремная решётка из света и тени. Я не спал всю ночь. Я ждал. Я знал, что сегодня будет рентген. И я знал, что он покажет ничего. Он покажет здоровые проходимые трубы. Он покажет, что
Speaker A
великий метод Клауберга пустышка. Женщины, которых я лечил водой, спали спокойно. У них не было жара, их животы были мягкими.
Speaker A
Они улыбались мне, когда я разносил скудный завтрак. "Спасибо", - шепнула одна рыжая голандка. "У тебя лёгкая рука, почти не болит". Я кивнул, стараясь не смотреть ей в глаза. Она не знала, что её лёгкая рука сегодня подпишет ей приговор. К 9:00 утра пришёл
Speaker A
Клауберг. Он был на взводе. Он привёл фотографа. Сегодня мы документируем успех, - объявил он. Снимки пойдут прямо в ставку Гимлера. Стерилизация без скальпеля звучит. А мы повели первую десятку в ремген-кабинет. Техник включил аппарат. Запахло озоном. Ложись - скомандовал Клауберг первой женщине. Он
Speaker A
ввёл катетер. На этот раз с настоящим контрастом. Йодное масло. Внимание на экран. Профессор театрально взмахнул рукой. Сейчас вы увидите идеальную обтурацию. Трубы запаяны. Контраст остановится у входа в матку, как перед закрытой дверью. Техник нажал кнопку.
Speaker A
Аппарат загудел. Зззз. На чёрном экране появились белые тени костей таза. Потом пошла белая река контраста. Клаудерг улыбался, глядя на экран. Но через секунду его улыбка застыла. Белая река не остановилась. Она текла свободно. Она заполнила матку, прошла через тонкие
Speaker A
ниточки труб и вылилась в брюшную полость красивым белым облаком. "Что за, - прошептал Клауберг. Почему протекает?
Speaker A
Где пробка? Он протёр очки. Давление!" - рявкнул он. Слишком сильное давление. Мы пробили пробку. Следующее. Вторую женщину положили на стол. Снимок. То же самое. Идеально проходимые трубы.
Speaker A
Никакого воспаления. Никакого отёка, никакого цемента. Женщина здорова, она способна рожать. Клауберг начал краснеть пятнами. Шея, потом щёки, потом лысина.
Speaker A
Третье. Четвёртое. Быстро. 10 снимков, 10 здоровых женщин, ни одного рубца. Фотограф, стоявший в углу, деликатно кошлянул. Гер профессор, мне снимать этот результат? Клауберг обернулся к нему. В его глазах было бешенство. Вон, за арам. Все вон. Кабинет опустел.
Speaker A
Остались только он и я, и гудящий аппарат. Клаугеберг подошёл к экрану. Он ударил по нему кулаком. "Невозможно", - везжал он. Формула идеальна. Я проверял её на кроликах. Я проверял её на гречанках. Почему эти коровы не стерилизовались? Он металлся по комнате,
Speaker A
как крыса в клетке. Может, у них иммунитет? Может, они пили противоядие? Вдруг он остановился. Он посмотрел на стол, где стояли инструменты. Он посмотрел на пустую бутыль из-под раствора, которую я помыл и поставил сушиться. Он подошёл к ней. Он взял её в
Speaker A
руки, поднёс к носу, понюхал. Запах формалина выветрился. Остался слабый запах сырости и йода. Клауберг лезнул горушко. Его лицо исказилось. Он медленно повернулся ко мне. Я стоял у двери. Я мог бы убежать, но куда? За дверью охрана. Клауберг был маленьким,
Speaker A
но в ярости он казался огромным. Вода, - прошипел он. Ты Он схватил тяжёлый свинцовый фартук, лежавший на стуле, и швырнул в меня. Саботажник, - заорал он так, что, казалось, лопнут перепонки. Ты подменил раствор. Ты влил им воду. Он
Speaker A
бросился на меня. Он бил меня кулаками по лицу, по груди. Его удары были слабыми, истеричными, но в них было столько ненависти, что мне стало страшно. Ты украл мой триумф. Ты испортил статистику. Ты знаешь, сколько стоит одна ампула. Я не сопротивлялся. Я
Speaker A
просто закрыл голову руками. Охрана, - визжал Клауберг. Взять его. Это партизан. Это вредитель. Дверь распахнулась. Вбежали двое эсэсовцев.
Speaker A
Они увидели профессора, который избивал уборщика. взять эту свинью. Клауберг указал на меня трясущимся пальцем. Он испортил эксперимент в блок 11 его, в бункер, допросить, узнать, кто ему приказал. Меня схватили, заломили руки за спину так, что хрустнули плечи. Меня
Speaker A
поволокли по коридору мимо палат, мимо тех самых голандок, которые стояли в дверях, испуганные шумом. Я встретился взглядом с той самой рыжей. Она всё поняла. Она увидела ярость Клауберга, увидела, как меня тащат, и поняла, почему вчера ей не было больно. Она
Speaker A
прижала руку к губам. "Спасибо", - прочитал я по её губам. Меня вытащили во двор. Блок 11. Блок смерти. Это место боялись даже сэсовцы. Там всегда было тихо. Меня швырнули в камеру в подвале.
Speaker A
Темнота, сырость, запах плесени и запёкшейся крови. Стоячий карцер. Это бетонная коробка метр на метр. В ней нельзя лечь, нельзя сесть, можно только стоять. Дверь захлопнулась. Я остался один в полной темноте. Я знал, что меня ждёт. Завтра утром меня выведут во двор
Speaker A
к чёрной стене и пустят пулю в затылок или повесят на коллективные виселице. Я испортил работу светила науки. Такое не прощают, но стоят там в темноте. Я думал не о смерти, я думал о галандках.
Speaker A
Клауберг не успокоится. Теперь, когда он знает, что это была вода, он захочет реванша. Он вернётся в блок. Он возьмёт новую бутыль, настоящую, и он сделает это снова. Сегодня же. Только теперь он будет злее. Он удвоит дозу. Он не даст
Speaker A
им обезболивающего даже для вида. Я купил им один день, один день без боя. И я заплатил за этот день своей жизнью. В темноте карцера время исчезает. Я стоял час, два пть. Ноги отекли, спина горела.
Speaker A
Я слышал шаги в коридоре, крики из других камер. И вдруг я услышал странный звук. Гул. Далёкий, низкий гул, от которого дрожали стены. Это были не самолёты, это была артиллерия, фронт.
Speaker A
Русские. Они были близко. Я улыбнулся в темноте. Клауберг спешил. Он хотел успеть закончить труд всей жизни до прихода Красной армии, но он не успел.
Speaker A
Моя вода остановила его на день, а этот день мог стать решающим. Может быть, завтра нас всех эвакуируют. Может быть, в Суматохе про меня забудут или расстреляют прямо сейчас. Дверь карцера открылась. Я зажмурился от света фонаря.
Speaker A
Выходи, - сказал голос. Не злой, усталый. Это был не эсэсовец, это был Капа заключённый работавший надзирателем в тюрьме. "Тебе повезло, парень", - сказал он, когда я выпалз в коридор, падая от усталости. "Почему?" - прохрипел я. "Расстрел отменили? Хуже",
Speaker A
- усмехнулся Капа. Лагерь эвакуируют. Русские в 50 км. Клауберг сбежал час назад. Он бросил всё: инструменты, отчёты своих подопытных.
Speaker A
Он удрал на своей машине, как крыса. Я не поверил ушам. А женщины? Женщины в блоке. Немцы минируют периметр. Нас погонят пешком на запад. Он сунул мне в руку кусок хлеба. Ешь, тебе понадобятся силы. Марш смерти длинный. Я вышел во
Speaker A
двор блока 11. Было серое, холодное утро января сорок пятого года. Снег был чёрным от пепла крематория, который в последние дни работал на полную мощность, сжигая архивы. Я посмотрел на окна блока 10. Доски были сорваны. В окне стояла та самая рыжая голандка. Она
Speaker A
увидела меня. Она подняла руку и прижала её к стеклу. Она была жива, и внутри неё не было цемента. Клауберг не успел повторить укол. Он испугался русских больше, чем гнева Гимлера. Моя вода победила кислоту. Самки оставляют две полосы на снегу. Люди оставляют следы.
Speaker A
Но в январе сорок пятого года мы оставляли дорогу из тел. Это называлось эвакуация. Немцы бежали от Красной армии и гнали нас на запад. Мороз мину20, ветер, пробивающий робу насквозь.
Speaker A
И конвоиры, у которых был простой приказ: кто упал, того стрелять. Бах. Этот звук раздавался каждые 10 м.
Speaker A
Человек спотыкался, падал в сугроб, и через секунду снег вокруг его головы становился красным. Я шёл в середине колонны. Мои ноги, отёкшие после карцера, были замотаны тряпками. Я не чувствовал пальцев. Я шёл на автомате, глядя в спину идущего впереди. Вдруг
Speaker A
колонна остановилась. Затор на мосту. Я поднял голову. Слева от нас шла женская колонна. Женщины из блока 10. Они были похожи на призраков, бледные, стриженные в серых лохмотитьях, но они шли. Я искал глазами знакомые лица, гречанки. Их не было. Те, кому Клауберг ввёл настоящую
Speaker A
кислоту, умерли ещё в лагере или остались умирать в бараках, слишком слабые, чтобы встать. Их расстреляли эсэсовцы перед уходом, но голандки. Я увидел ту самую рыжую. Она шла, поддерживая подругу. Она хромала. Её лицо было серым от холода, но она шла.
Speaker A
Если бы вчера Клауберг успел ввести ей вторую дозу, если бы он сжёг её внутренности, она бы сейчас лежала в снегу с перетонитом. Она бы не смогла сделать ни шагу. Моя вода спасла её не от бесплодия. Она спасла её от пули в
Speaker A
затылок на этой дороге. Она дала ей силы идти. Рыжая заметила меня. Наши взгляды встретились на секунду. Она кивнула.
Speaker A
Едва заметно. В этом кивке было всё. Я знаю, я помню, я живу. Конвой заорал: "Вперёд!" И нас разделили. Больше я её не видел. Я выжил. Нас освободили американцы в мае. Я весил 40 кг. У меня был тиф. Но я выжил. Я вернулся домой, в
Speaker A
Киев. Я пытался забыть запах блока 10. Запах озона, формалина и палённого мяса. Я работал строителем. Я строил дома.
Speaker A
Ирония судьбы. Клауберг хотел превратить женщин в бетон, а я мешал настоящий бетон, чтобы люди могли жить. Я женился, у меня родилась дочь. Каждый раз, когда я брал её на руки, я вспоминал Елене, вспоминал её живот, твёрдый как камень,
Speaker A
и думал: "Какое же это чудо! Мягкий, тёплый, живой живот ребёнка". Прошло 10 лет, 1955 год. Я купил газету. На последней странице была маленькая заметка: "Возвращение военнопленных". В ней говорилось, что Советский Союз отпускает осуждённых немецких военных преступников домой в ФРГ. Аденауэр
Speaker A
договорился с Хрущёвым, и там была фамилия. Карл Клауберг, профессор, врач, палач. Он не был повешен. Он отсидел 10 лет в советской тюрьме и теперь ехал домой свободным человеком. Меня затрясло. Я скомкал газету, как земля носит его. Но самое страшное было
Speaker A
впереди. Через месяц по голосу Америки я слушал его тайком по ночам. Передали новость. Клауберг вернулся в Киль. Он не спрятался. Он не сменил фамилию, как Менгеля. Он повесил на дверь табличку.
Speaker A
Профессор Клауберг, специалист по проблемам бесплодия. Он давал интервью, он хвастался, он говорил журналистам: "Я разработал уникальный метод. Я великий учёный. Если бы у меня было ещё время, я бы решил проблему перенаселения планеты.
Speaker A
Он называл наших женщин материалом. Он гордился своим цементом. Он чувствовал себя героем. Я сидел на кухне и плакал от бессилия. Я- маленький человек, я был его рабом, а он профессор, уважаемый человек в Западной Германии. Неужели зло победит? Неужели вода проиграла кислоте?
Speaker A
Но я забыл, что вода точит камень. Гром грянул не от прокуроров. Гром грянул от жертв. Те самые женщины, голландки, еврейки, те, кто выжил в марше смерти, они услышали его интервью. Они увидели его наглую, сытую физиономию в газетах.
Speaker A
И они заговорили. Сотни женщин подали заявление в полицию. Они показали свои шрамы. Они показали свои медицинские карты, где было написано бесплодие неясного генеза. Они рассказали про зелёную жидкость, про рентген, про ад блока 10. Общество взорвалось. Люди вышли на улице с плакатами. Палач среди
Speaker A
нас. Клауберга арестовали. В ноябре пятьдесят пятого. Он сидел в тюрьме и ждал суда. Он всё ещё не понимал. "Я врач", - кричал он адвокатом. "Я выполнял приказ. Мой метод эффективен, но метод дал сбой". На медицинском освидетельствовании выяснилось чудо.
Speaker A
Несколько женщин, прошедших через его руки, родили детей. Те самые, которым я подменил раствор. Моя вода вымыла остатки кислоты, их трубы восстановились или просто не успели зарасти дети. Живые дети. Это было главное доказательство его поражения. Его цемент не застыл.
Speaker A
Жизнь пробилась сквозь бетон, как трава сквозь асфальт. Клауберг умер в камере в пятьдесят седьмом году. Сердечный приступ. Он так и не дожил до приговора.
Speaker A
Судьба решила не давать ему трибуну для последних оправданий. Она просто выключила его, как сломанный прибор. Он умер в страхе, зная, что его великое открытие признано преступлением против человечества. Сейчас мне 80 лет. Я старик. Мои руки, которые когда-то держали Элленя, теперь дрожат. Но я
Speaker A
помню, я помню запах той зелёной жижи. И я помню чистую прозрачную воду, которую я наливал в бутыль дрожащими руками. Это был самый важный поступок в моей жизни.
Speaker A
Не постройка домов, не рождение детей, а тот момент, когда я решил, что вода важнее кислоты. Врачи дают клятву Гиппократа. Не навреди. В блоке 10 эту клятву растоптали сапогами, но я, уборщик, не дававший клятв, сохранил её.
Speaker A
Иногда я думаю, что такое человек? Это набор труб и органов, химическая фабрика. Клауберг думал так. Он думал, что можно отремонтировать или сломать человека как машину. Он ошибся. Человек - это не цемент. Человек - это вода. Мы мягкие, мы уязвимые, но мы текучие. Нас
Speaker A
можно сжать, можно заморозить, можно испарить, но мы всё равно найдём путь. Мы просочимся сквозь любые стены, и мы смоем любую грязь. Друзья, на этом история блока 10 закончена, но эксперименты над совестью продолжаются каждый день. В каждом кабинете, где
Speaker A
решается судьба человека, стоит невидимый выбор: кислота или вода. Равнодушие или сочувствие? Посмотрите на свои руки. Они созданы не для того, чтобы причинять боль. Они созданы, чтобы держать, чтобы греть, чтобы спасать.
Speaker A
Пожалуйста, подпишитесь на канал. Мы должны помнить имена не только жертв, но и палачей, чтобы они никогда не стали героями. Поставьте лайк за тех детей, которые родились вопреки всему, и напишите в комментариях: жизнь. Пусть это слово будет последним в нашей
Speaker A
истории. Берегите себя и будьте как вода, чистыми и неостановимыми.
Topics:ОсвенцимКарл Клаубергблок 10медицинские экспериментынацистские преступленияхолокостстерилизацияконцлагерьвторая мировая войнасвидетельство
