Евангелион предсказал TikTok | Как аниме 90-х объясняет… — Transcript

И вот наступила осень, состояние, когда хочется кутаться в тишину и выглядываться в собственные мысли.

Хочется, чтобы окружающий мир не давил серостью, а стал фоном, фоном для чего-то более важного. И год за годом у меня есть один неизменный спутник в этом настроении.

Работа, что стала для меня терапевтической, и имя ей, как вы могли

догадаться, Евангелион. И это произведение не просто фон. Это активный участник диалога, который не даёт ответов, но задаёт вопросы.

И с каждым просмотром эти вопросы звучат по-новому. И если вы до сих пор вдруг не видели Евангелион, сделайте это обязательно. Не как зритель, а как участник, потому что это одно из тех произведений, которое невозможно понять по пересказам. Его нужно пережить лично.

И сегодня я не хочу пересказывать вам Евангелион. Пересказов хватает. Я хочу предложить вам размышление.

Это эссе о том, что я считаю центральной болезненной темой всего произведения. Эссе проблеме выбора.

[музыка] Представьте последний выбор человечества. Не между жизнью и смертью, а между двумя формами существования.

С одной стороны, боль, острая, знакомая каждому. Боль одиночества, непонимание, предательства, мир, где мы обречены носить свои черепа, как тюремные камеры, где мы навсегда отделены друг от друга невидимыми стенами. Мир, в котором рукопожатие всегда содержит в себе семя удара ножом, а слово люблю — тень будущего ненавижу. С другой стороны, покой, абсолютный и тотальный мир, где эти стены рухнут, где не будет я и ты, а будет только мы, где нельзя будет причинить боль, потому что некому её чувствовать, где одиночество станет математической невозможностью. Это обещание вечного возвращения в утробу,

где нет нужды дышать, говорить, хотеть. И это, как мне кажется, главный и моральный вопрос Евангелиона.

Сегодня мы используем его не как аниме на вечер, а как полигон для мысленного эксперимента над нашей собственной душой, как карту той территории, где разворачивается наша собственная тихая война с ангелами нашей психики.

[музыка] Чтобы понять выбор, нужно понять болезнь. Евангелион — это, возможно, самая честная клиническая картина человеческой психики в поп-культуре. Его создатель Хидеки Анно, находясь в депрессии, не придумал эти страхи. Он их диагностировал. Он скрыл наше коллективное я и показал нервы,

оголённые до самого основания. Синдзи Икари — это ходячее воплощение экзистенциального страха. Его девиз: "Если я ничего не буду делать, я не причиню никому вреда и не получу его сам". Но эта стратегия терпит крах, потому что само его существование уже

является действием, уже причиняет кому-то боль и уже приносит её ему. Он живое воплощение парадокса. Здесь уместно процитировать философа-экзистенциалиста Жана-Поля Сартра, который сказал: "Человек осуждён быть свободным", и Синдзи ужасается этой свободе и этой ответственности за свой выбор. Он

предпочитает быть пустым местом, лишь бы не рисковать и не быть раненым. Его пилотство в Еве — это метафора насильственного вталкивания в мир действия, от которого он открещивается всеми силами своей души. Аска Лангли Сорю и её яркость — это реактивное образование

на глубинное чувство ничтожности. Её травма неприятия породила нарциссическую защиту. Я должна быть лучше, иначе меня не будут любить. И как писал психолог Эрих Фромм, ненависть к себе — это основа ненависти к другим. Её ярость в бою — это ярость к себе самой,

к тому ребёнку, который не смог заставить маму остаться. Ева для неё не просто робот. Это гигантский протез для её раздробленного эго. Молоток, которым она забивает гвозди собственного гроба.

Аянами Рей — крайняя степень отчуждения. У неё почти нет эго. Её знаменитая фраза: "Я это я", звучит не как утверждение, а как вопрос. Вопрос, на который у неё нет ответа. Она чистый лист, на котором проект комплементации человечества может написать что угодно.

Она призрак, который учится быть человеком, копируя его жесты, но не понимая их сути. И метафора всего этого — эти поля.

Абсолютный террор. Это не просто щит, это наша психическая защита. Как писал психоаналитик Дональд Виникотт, личность формируется на границе между внутренним и внешним миром. Наше личное эти поле — это и есть та граница. Оно защищает наше хрупкое я, но именно оно обрекает нас на

одиночество. Мы заперты в своих черепах, и каждый контакт с другим — это попытка пробить эту стену, всегда чреватая взаимным ранением.

И мир Евангелиона предлагает нам лекарство. Радикальное, тотальное, предлагающее избавить от симптома, уничтожив пациента, проект комплементации человечества. Его сторонники Гендо и Сил предлагают не что иное, как онтологический геноцид, уничтожение понятия индивидуального я во имя коллективного мы, разрушить эти поля,

растворить физические формы в Лилий, объединить все сознания в единый бесконфликтный океан разума. Это не эволюция, это капитуляция вида перед трудностью собственного существования.

Здесь Евангелион вступает в диалог с одной из самых утопических и одновременно самых тоталитарных идей в истории мысли — с идеей о том, что конфликт, страдания и зло протекают из самого факта индивидуального существования, что корень зла не в грехе, а в структуре бытия. Гегель

говорил о духе, который движется через историю, преодолевая противоречия. Комплементация человечества — это пародия на гегелевский дух. Это его буквализация и упрощение. Это попытка достичь конца истории, просто отменив самих исторических акторов, людей. Это вечный мир, купленный ценой вечной смерти. Но почему тогда это так

соблазнительно? Потому что, как писал Юнг, самость реализуется только через отношение к другой самости. Это трудно, больно.

Комплементация человечества предлагает чудовищно простой выход. Уничтожить самость и получить отношения без усилий. Это обещание любви без риска быть отвергнутыми. Понимание без необходимости говорить, единство без необходимости идти на компромисс. Это соблазн инфантильного возраста в Нирвану, где нет дискомфорта желания.

Буквально ложный рай. Рай, в котором некому быть счастливым. Это не растворение, как в мистическом опыте, где душа сливается с Богом. Это растворение, как капля чернил в стакане воды. Потеря формы, цвета, идентичности.

Это конец музыки, потому что не осталось пауз между нотами. И вот мы подходим к сердцевине драмы, выбору Синдзи. Пройдя через ад единства, он понимает его главный обман. Он видит, что этот океан безразличной любви — и самая одинокая пустыня из всех

возможных. В своём монологе он приходит к ошеломляющему прозрению. AT поле — этот источник всей боли — является также и условием возможности всего прекрасного.

Именно потому, что мы отделены, наш выбор любить — это акт свободной воли, а не инстинкта. Именно потому, что мы можем причинять боль, наша нежность имеет ценность. Именно потому, что мы можем солгать, наша правда имеет вес.

Стены нашей тюрьмы — это одновременные стены нашего дома. Здесь Евангелион предвосхищает идеи современных философов, таких как Эммануэль Левинас, который ставил другого, в кавычках, в центре этики. Для Левинаса лицо другого — это призыв к ответственности. Его инаковость, его отдельность от меня —

это основа морального императива. Комплементация человечества уничтожает лицо другого, а значит, уничтожает саму возможность этики. В оранжевой пустоте некому быть добрым и некому прощать.

Выбор Синдзи — это не выбор между болью и счастьем. Это выбор между реальностью и симулятором. Он выбирает мир, где Аска может сказать ему, что он извращенец, потому что эта ненависть — она настоящая.

Она исходит от неё, от отдельного уникального другого человека, и она бесконечно ценнее, чем запрограммированная искусственная любовь в коллективном бессознательном. Он выбирает мир, где можно ошибаться.

Его знаменитое: "Я ненавижу себя, но я могу попытаться полюбить себя. Я могу остаться здесь". Это акт предельного мужества. Это принятие экзистенциальной ответственности за своё несовершенное я.

Это согласие жить в мире, где счастье не данность, а возможность, которую нужно заслужить через риск и боль. Это отказ от рая ради шанса когда-нибудь построить сад своими руками.

[музыка] Итак, Евангелион завершился, но его главный вопрос обращён теперь к нам. В мире, который всё больше напоминает подготовленную стадию для проекта комплементации. Социальные сети предлагают нам дешёвый суррогат единства, коллективные идентичности, вирусные тренды, алгоритмы, которые подсовывают нам тех, кто думает также.

Это комфортно, это безопасно, это наша добровольная цифровая комплементация. Мы строим свои IT поля из аватарок, статусов и фильтров, чтобы никто не увидел нашу хрупкую, настоящую самость.

Политические идеологии предлагают раствориться в народе, нации, классе, сменить бремя индивидуального выбора на лёгкость коллективной принадлежности, переложить ответственность на систему правительства, них. Это тот же побег, тот же отказ от своего IT-поля, но не ради подлинной встречи, а ради другого,

более крупного, безликого коллектива. "Поздравляю", - говорят персонажи Синзи в финале сериала. С чем? не с победой, а с принятием условий игры под названием человеческая жизнь, с тем, что ты больше не можешь пятаться, что ты обячён быть собой и нести за это ответственность. И

здесь мы подходим к самому сложному, к открытому финалу для вас, зрителя. Евангелион не даёт ответа. Он ставит вас перед зеркалом и уходит. Он оставляет вас наедине с вашим личным Гендейка Кари, которая шепчет о простых решениях, и с вашим внутренним Синзе, который

боится, но всё же хочет попробовать. Финал The End of Евангели с его двусмысленностью как омерзительно. Это не точка, это многоточие. Мир после выбора Синзи не стал раем. Он стал миром возможностей. Возможности для новой боли, для нового предательства, но и для

новой подлинной близости, которую нужно выстраивать шаг за шагом, слово за словом, взгляд за взглядом. Это мир, где нужно заново учиться жить с ножами в руках, не превращая их в оружие. Выбор Синзи - это не решение, это начало пути.

пути, на котором мы можем, как писал Нидше, стать тем, кто мы есть, приняв свою волю к власти не как господство над другими, а как волю к росту и преодолению себя, созданию смысла в бессмысленной вселенной. Или же мы можем

выбрать покой, окончательный и бесповоротный. Внутренний третий удар, который мы совершаем над собой каждый раз, когда отказываемся от риска быть собой и быть с другим.

Выбор не между болью и покоем. Выбор между тем, чтобы быть или не быть. [музыка] Let me see what spring is on and in [музыка] hold my [музыка]